– Был еще один. Без номера. Он и толще других, и ростом пониже. Вот в нем, скорее всего, и хранились самые ценные марки. Мастихин, похоже, частенько любовался ими. И, чует мое сердце, показывал самым уважаемым гостям.

– А цвет? Ты и цвет альбома можешь назвать? – усмехнулся Зайцев.

– Конечно. Эти все зеленые, а тот был белесый. Скорее сероватый. Когда будешь искать, обрати внимание и на эту подробность.

Обращу, обращу, – пообещал Зайцев. – У тебя больше нет ко мне вопросов?

– Да у меня их и не было! Была просьба… насчет фотки. Ты ее удовлетворил. Я тебе очень благодарен. Теперь можно по домам, а? Ты не возражаешь?

Приятели вышли из квартиры, оперативники закрыли за ними дверь. На улице стало еще прохладнее, прохожие исчезли, и город казался совсем вымершим.

– А ты напрасно, старик, так пренебрежительно относишься к народным поверьям, – говорил Ксенофонтов, вышагивая чуть впереди Зайцева. Рубашка его была расстегнута почти до пояса, руки он сунул в карманы, на Зайцева поглядывал с некоторой снисходительностью. – Вот взять то же гадание на кофейной гуще… Я думаю, ваш следственный отдел и вся прокуратура немало преуспели бы в своей деятельности, если бы относились с большим уважением к этому способу добывания доказательств. Уж коли примета держится столетиями, значит, что-то в ней есть?

– Заткнись, – беззлобно ответил Зайцев.

– Хорошо. О кофейной гуще не буду.

Но вы хоть шашки отдавали на экспертизу? А то я смотрю, ваши ребята так отчаянно режутся… На них могли остаться отпечатки пальцев…

– На них были только пальцы Мастихина.

– Да? – удивился Ксенофонтов. – А как это объяснить? Ведь игроки касаются во время игры и черных, и белых шашек… Как могло случиться, что хозяин оставил свои отпечатки, а его противник не оставил?

– Протер, наверно, после того, как ударил по голове… – неуверенно проговорил Зайцев.

– А откуда ему знать, какие шашки протирать, а какие не следует? Ведь если бы протер их, то убрал бы отпечатки и хозяина…